— Что это? — спросил молчавший до сих пор Ветер.

Я объяснил устройство самоката, хотя особо расписывать здесь было нечего.

— Понятно, — отозвался Ветер. — Интересно: делай сам и кати.

Молча понаблюдали, как ватага ребят, стоя на коленях вокруг квадратной доски, играет в деньги. Каждый по очереди ударом свинцовой биты старался перевернуть разложенные на доске монеты. Если перевернет — забирает монету и продолжает игру. Уловив несколько безмолвных приглашений, я выразительно хлопнул себя по пустому карману и неожиданно ощутил приглушенный звон. Неужели там мелочь, захваченная сегодня утром с письменного бюро? Но ведь наши монеты сейчас не ко времени. Я подал знак друзьям отойти: без денег здесь делать нечего.

— Расшиши, — глупо улыбаясь, я смаковал давно забытое слово. — Эта шантрапа играет в расшиши.

Алена посмотрела на меня чуть удивленно и повторила, будто пробуя иноземное слово на язык:

— Расшиши... Смешно-то как: рас-ши-ши... Запомним! А почему шантрапа?

— А потому! — небрежно ответил я, сунув руки в карманы старых штанов.

Вдруг откуда-то прилетел пронзительный, такой манящий звук: «Уйди-уйди-уйди!..» Мы разом насторожились, огляделись и, не сговариваясь, бросились на бодрый призыв в глубь сквера.

У шершавого тополя прямо на скамье восседал на самодельной каталке безногий инвалид. Был он в солдатской гимнастерке с медалями — плотный, с крупными чертами небритого лица, огромными ручищами. Туловище с загнутыми штанинами крепко-накрепко прикручено ремнями к доске на шарикоподшипниках. Возле инвалида — ящичек, в котором и таилось изобретение века. Вот инвалид достает сильными пальцами из своего ящика обыкновенную трубочку, дует в нее, и сразу с другого конца выскакивает, надувается красномордый чертик с вытянутыми рожками, и трубка, ко всеобщему восторгу, голосит: «Уйди-уйди-уйди!»

Я заметил, что золотистое лицо Алены стало серебреть, и понял ее. Пробился к скамье, чувствуя, как жарко дышат в затылок мои приятели, спросил, преодолевая стук сердца: